Театр без театра

Работа книжного иллюстратора во многом сродни работе человека театра, совмещающего роли инсценировщика, режиссера, сценографа, художника по костюмам и реквизитора. Разница в том, что театральный режиссер имеет дело с живыми актерами и работниками постановочной части – плотниками, художниками, бутафорами, рабочими сцены. Иллюстратор же на листе бумаги оперирует всей бутафорией, костюмерией и реквизитом, составляет своего рода сценарий, выбирая в тексте моменты, наиболее подходящие для иллюстрирования, строя мизансцены, выдумывает облик своих актеров, то есть персонажей, фигурирующих в иллюстрациях. Каждая иллюстрация в книге – это проекция некоего воображаемого зеркала сцены. Нередко хорошие театральные художники оказываются и прекрасными иллюстраторами – и наоборот. Помню, как приятно был удивлен, узнав, что изумительный иллюстратор Сергей Бархин, чье имя поначалу было мне известно лишь по его книгам, является, в первую очередь, крупнейшим художником театра.

Подходы к графической интерпретации книжного текста разнообразны, поскольку определяются как характером книги, так и психической конституцией иллюстратора. Кроме того, существует мода: как правило, за ярким и самобытным первопроходцем выстраивается кильватерная колонна невольных и вольных подражателей и даже заимствователей. Процесс сколь неизбежный, столь же и естественный.

Меня часто спрашивают, особенно люди, мало в жизни своей имеющие дело с изобразительным искусством, не театр ли все это мне заказал или – как было бы хорошо развесить все это в каком-нибудь театре. Наверное, некие театральные флюиды во всем этом присутствуют.

Меня всегда интересовали, волновали другие времена, эпохи, культуры, подробности повседневного быта и культурной жизни. Грубо говоря, мучительно хотелось подглядеть за ними, как это они обходились без штанов или, скажем, носков – зимы-то бывали и холодные, как они, бедные, бегали по нужде, живя, скажем, на шестом этаже какой-нибудь инсулы, как готовили, стирали, что считали неприличным, чем восхищались, насколько глубока и серьезна была их вера, насколько широко распространено было неверие… В этом нет ничего оригинального, всем и всегда было интересно узнавать, как оно, все это, у других, а единственной возможностью воссоздать иные времена были лицедейство с художеством. Любопытство удовлетворялось подглядыванием в скважину рампы.

Подсознательное стремление к самоудовлетворению такого рода любопытства, вероятно, и направляет меня в эту квазитеатральную колею, и на упоминавшийся выше вопрос я, как правило, отвечаю: «Это театр, нo без, собственно говоря, театра». Под этой рубрикой я объединил некоторые работы разных лет, связанные не тематически, а, скорее, правилами игры.

Правило одно и очень жесткое: все должно быть игрой. «Весь мир лицедействует». Удовлетворение собственного любопытства и любви к игре за счет покупателя. Бесспорнейшее достижение двадцатого века: разрушение границ жанров.

Дали, которого я любил по ругательным советским публикациям с двумя – тремя репродукциями бесспорных шедевров, и разлюбил, насмотревшись до тошноты в нахлынувших постсоветских роскошных альбомах, был одним из тех, кто привнес в будни искусства то, что принято называть сюрреализмом: ассоциативный метод. Метод сам по себе еще не панацея, можно как блины печь внешне даже броский «сюр», в котором чисто случайное, механическое соединение разнородных элементов лишено внутреннего оправдания. Можно, пользуясь этим методом, раздвигать жесткие рамки сюжетов и жанров, иметь возможность выискивать или создавать очень сложные и сильнодействующие ассоциативные ансамбли.

Все жанры хороши, кроме скучного, все жанры хороши, кроме глупого. Дурачиться – с умом.

Не берусь судить, насколько это удается мне, но все мои усилия направлены именно на это.