Разговоры с Францем

У меня, как и у всякого мало-мальски читающего человека, есть книги «мои» и «не мои». Я имею в виду не просто свои литературные предпочтения. Мои» – это книги, будоражащие иллюстраторское воображение. Помимо того, предстоит мне эту книгу иллюстрировать или нет, помимо моего сознания даже подсознание автоматически «обнюхивает» на предмет иллюстрирования любую попадающую в руки книгу. Чаще всего «обнюхивание» заканчивается мгновенно и без последствий. Иногда, и эти случаи можно пересчитать по пальцам, начинается невидимая, на всю жизнь, работа. Это мне напоминает то, как внутри компъютера, даже в моменты, когда не клацаешь по клавишам, что-то время от времени начинает крутиться и скрипеть, ни с того, ни с сего вспыхивает на панели стопочка зеленых блинов. Парадокс, но ни разу эта подспудная работа не дала по-настоящему серьезного результата. То есть ни разу внутреннее кручение и скрип не вылились в законченный, такой, какого хотелось бы, цикл работ. Наверное это потому, что кроме предпочтений существует еще и необходимость зарабатыватьна хлеб. Впервые, насколько помню, я осознал, что примериваюсь как иллюстратор к тексту, еще служа в армии и представления не имея о том, что когда-нибудь стану художником. Это была книга Леонида Андреева, и в ней рассказ о семи повешенных. Я тогда не шибко еще был искушен в тонкостях декаданса и впечатлялся тем, как Андреев «пугал», не очень понимая, почему Горькому «не страшно». С тех пор Андреева не перечитывал, и у меня есть довольно серьезные сомнения втом, что я восхищался бы им сейчас. На эту тему – два совершенно конкретных примера: «Старик Хоттабыч», кумир детства, и азимовский «Я, робот» с таинственно-вожделенными платиновыми или – не помню – иридиевыми мозгами и кодексом поведения для роботов Во второй половине 80-х мне пришлось по заказу издательства проиллюстрировать эти две книжки. Я совершенно не ожидал, что тексты, в детстве и в юности так понравившиеся, полностью разочаруют в зрелом возрасте.

Детская память выделила только приключения, чудеса и «о друг мой, Волька!». Книга оказалась нашпигована осколками «холодной войны». Детская память начисто стерла волькины неуклюжие успехи в борьбе с догнивающими капитализмом и империализмом на международной арене. Новое прочтение стерло блеск волшебного образа, осталась одна скука (почему-то стивенсоновский «Остров сокровищ» и сейчас, почти через полвека после детства, в который уж раз перечитывается на одном дыхании от корки до корки). Точно так и с азимовского «Робота» возраст сдул платино-иридиевую мишуру – и остались примитивные историйки об отношениях господ с прислугой. Вся интрига повествования в том заключается, что слуги стальные, а мозги у них платиновые. Дальше – лакейская житуха: принести, подать, убрать, слушаться хозяина.

Oдной из таких очень «моих» книг была булгаковская, о своем «романе» с ней яуже написал. В меньшей, быть может, степени, но по схожим сценариям сложились мои «романы» еще с несколькими книгами, вернее – авторами. Они, их вещи, «прописались» в уголке памяти, нет-нет да и начинает поблескивать зеленая стопка блинов, нет-нет да и возобновляются скрип и кручение. Глядя на все со стороны, я понимаю, что уместней всего сравнить это с известным разговором пикейных жилетов: Борхес – это голова! Да, Платонов – это голова! Маркес, Воннегут, Томас Манн – голова, голова, голова!

Даже без конкретных результатов это, думаю, полезный процесс. В глубине подсознания постоянно идет тренировочный бой с тенью, с воображаемыми спарринг-партнерами. Наверное, результаты таких «тренировок» дают себя знать в совершенно неожиданных обстоятельствах, при решении совсем других задач.

Один из таких «романов» – с Кафкой. Имя засело в голове с детства, из прочитанной тайком брошюры общества «Знание» «Аборт и противозачаточные средства». Даже сейчас, со всем своим жизненным опытом, не жалуясь на недостаток воображения, не могу себе представить в действии жуткое устройство тех времен: металлический дамский противозачаточный колпачок «Кафка». То есть когда Партия и Правительство к 1965 году решили, что советский народ наконец созрел для чтения реакционных произведений Франца Кафки, я уже был знаком с именем автора благодаря его менее знаменитому однофамильцу . До сих пор не могу сказать, что люблю этого писателя, да и невозможно, по-моему, человеку с нормальной психикой его любить, тут другое. Кафка грубо завораживает, заковывает в кандалы своего безысходного бреда, не хочешь подчиняться, буквально заставляешь себя довести чтение до конца и – подчиняешься его алогичной логике. Он, как никто, показал тщету чловеческого существования, тщетность мушиного биения о стекло. Читать его – все равно что на торчащих гвоздях валяться. Но как же он при этом иллюстрабелен! Безумно трудная задача – найти ему достойный графический эквивалент, но и безумно интересная. Попытку проиллюстрировать Кафку я сделал уже после того, как закончилась моя иллюстраторская «карьера». Заказов с начала 90-х просто не существовало, то есть какие-то предложения были, однако настолько неинтересные, смехотворные и жульнические, к тому же не по скромным, но надежным, госрасценкам, а от жадных, жалких и недалеких частных издателей, что с огромной болью пришлось вырвать из души привычку к дорогой ценой давшемуся образу жизни и мыслей – и искать новые способы применения собственных талантов. Этот срыв произошел как раз тогда, когда я уже чувствовал свои силы, знал, что многое мне по плечу, когда у меня уже выработались свои приемы, позволявшие обходить отсутствие навыков, даваемых только в образовательных учреждениях. Мои очень хорошие бухарестские друзья попросли меня месяцок, пока они будут в отъезде, постеречь их жилье и присмотреть за собакой. Я тогда только-только избавился от совершенно идиотского занятия, выбившего меня на год с лишним из колеи – от административной должности в местном Союзе художников, и был рад представившейся возможности привести в порядок мысли и вернуться в круг привычных занятий. Предложение было прекрасным: прогулки с псиной по городу юности моего отца, набитый битком холодильник – и великолепное одиночество: это почище будет так и не доставшихся халявных сенежей с палангами и гурзуфами. Тут и посмотрим, чего стоят мысленные диалоги с автором и подсознательные упражнения с воображаемыми иллюстрациями, и пусть это будет Кафка. Выбор пал на него, потому что именно здесь из подсознательной каши проступала любопытная, как казалось, идейка. Поскольку ничто меня не связывает, и иллюстрации эти будут скорее станковыми листами, навеянными творчеством Кафки, можно использовать мотивы из разных его вещей. «Замок» – послужит своего рода канвой, на ситуации, связанные с этим романом, можно наложить образы, к примеру, отсылающие к «Метаморфозе». Вообще, от мира кафкинских персонажей отдает какой-то «насекомостью», бездушной заданностью поведения, невинной жестокостью, и превращение Грегора Замзы, под таким именем выступает здесь все тот же К. – есть просто буквализация гибели человеческого под давлением окружающей «насекомости». Homo homini insectum est.

Как бы разговаривая с Кафкой, я стал додумывать варианты человеко-насекомых, насекомо-строений, инсектоморфных предметов обихода. Все, что не есть этот маленький, одинокий, открытый всем ударам судьбы человек – есть жуткое, ощерившееся множеством жвал, антенн, усиков, шипов супернасекомое. К сожалению, существование в тепличных условиях продолжалось всего месяц, надо было возвращаться в реальную жизнь, но возвращался я с приятным ощущением того, что работа пошла.