Опознанные летающие объекты (ОЛО)

Незадолго до того, как сесть мне писать этот сопроводительный текст, увидел я по телевизору репортаж из московского театра, о постановке лермонтовского «Демона». Спектакль назывался – «Опознанный летающий объект». От неожиданности аж вздрогнул: вот так и увели девушку из стойла. Дело в том, что мне этот термин – не термин пришел в голову еще в 1995 году, когда это название, только во множественном числе, было дано представленной здесь работе. Возможно – не мне первому. Недолго нужно думать, чтобы мысленно пройти путь от НЛО до ОЛО. Но все равно немножко обидно.

Однако перейду-ка я лучше от сетований по поводу витающих в воздухе и достающихся многим идей к описанию собственно работы. Как и у всего на свете, и у нее была своя маленькая предыстория, начавшаяся во время иллюстрирования книги братьев Стругацких, включавшей трилогию: «Обитаемый остров», «Жук в муравейнике» и «Волны гасят ветер».

Я с наслаждением заныривал в мир их мощной, многосложной, цельной и величественной фантазии, пытаясь по их точнейшим, просто-напросто техническим описаниям воссоздать исполинские инопланетные, но так чем-то напоминавшие наши, земные, орудия войны.

Безумно интересно восстанавливать – и это тоже нужно было для работы, это не было праздным любопытством – ход их мыслей.

В «Обитаемом острове» у них есть описание военного инопланетного самолета, на котором, кажется, герои бегут из плена. Как им удалось создать иллюзию инопланетности?

Первое: аэроплан поражает воображение размерами. К сожалению, у меня под рукой нет книги, но помню, что описанная машина заведомо превосходила все, на момент написания существовавшее на Земле (планета, меж тем, и ее обитатели идентичны земным). Сравниться может разве что появившийся гораздо позже книги Ан-224, до сих пор существующий в единственном экземпляре.

Второе: самолет оснащен понятными читателю, но технически, по его мнению, очень отсталыми устройствами – двигателями и пр. Этот-то диссонанс в читательских головах и создает нужный эффект. Описывается случай сродни неизобретению американскими индейцами колеса. Умный читатель думает: эх, ну что ж они тут не додумались сделать не так, а вот этак. Наши – уж точно бы сделали. Сразу видно, инопланетяне.

Тут же, и очень кстати, припомнился и анекдот про стюардессу суперлайнера, перед взлетом долго описывающую пассажирам, какие плавательные бассейны, дансинги и кинозалы расположены на двенадцати палубах воздушного судна, а затем объявляющую: «А теперь, дорогие пассажиры, пристегните ремни – и посмотрим, сможем ли мы со всей этой херней взлететь».

То есть рисовать нужно нечто величественно – нелепое. Нечто жюльверновское, помещенное в атомный век. К сожалению, самолет, воображение облика которого потребовало довольно напряженного думанья, в композиции занял очень скромное место. Когда работа была закончена, а была она довольно сжатой по заказанному объему, осталась неудовлетворенность: маховик раскрутился, придумывались все новые варианты, возникали образы каких-то необъятных, зависших над городами , но гораздо больших, чем эти города, летательных аппаратов – зоо-, антропоморфных, украшенных какими-то архитектурными штуками. По духу, представлялось, это должно было бы стать чем-то вроде пиранезиевых, допустим, «Тюрем». Вознесенные в небо технико-скульптурно-архитектурные абракадабры.

Но тем временем я увлекся техникой папье-маше – делались «Булгаковские персонажи», затем – «Великий Карнавал», времени и сил у меня это требовало неимоверных, – «аэропланный» цикл так и остался в эскизах.

Первые мои рельефы из папье-маше были погрудными изображениями людей. Не было никаких навыков, все добывалось методом проб и ошибок, простейшие, на взгляд из сего дня, вещи казались недосягаемыми, очень серьезно и чуть ли не ежедневно изобретались велосипеды.

В 1995 году я в нескольких работах сделал первые, и очень робкие, попытки ввести в композиции хоть что-то кроме погрудных изображений уже изрядно надоевших мне дам и кавалеров. Тут-то и вспомнился самолет, который был придуман для книги Стругацких и, будучи помещен на шмуцтитульном листе в маленький картуш, совершенно не отражал замысла. Только я знал, насколько грандиозна эта машина, зрителю же – не с чем было ее соотнести.

Размер определился случайно попавшейся рамой, примерно метр на полтора. Таких больших работ в этой технике я тогда еще не делал. Опять приходилось продираться сквозь собственное незнание и неумение. Ощущение грандиозности объекта должно было достигаться за счет обилия рядов иллюминаторов – как в том анекдоте. Зритель автоматически соотнесет размер иллюминатора с ростом человека. Многократно повторенные головки от старых еще, неодноразовых, использованных игл для инъекций, (которыми, простерилизованными, я запасся у тещи – врача в большом количестве), задавали ритм чего-то очень сложного, механического, а будучи инстинктивно соотнесены опять же с размером иллюминатора, они тоже должны были служить скрытыми масштабными метками.

Помню, где-то на середине работы, вдруг появился навязчивый страх смерти: вот я подохну, незаконченная работа, в конце концов, попадет на помойку, ничего ведь еще в ней пока не понятно, кроме меня, никому, и весь этот великий замысел не достанется Человечеству.

Позднее, делая большие, длительные работы и снова ловя себя на страхе смерти, я уже радовался: значит – все в порядке, работа перевалила через середину и движется к концу.

Когда, наконец, этот самолет или космоплан, иди знай, был в общих чертах готов, я здорово испугался. Казалось, работа – коту под хвост. В погоне за сумасшедшим самолетом я совсем упустил выполнение какой-то сверхзадачи. Получалась довольно любопытная, но скучноватая моделька для журнала «Техника молодежи» – и не больше. И тогда – не мне судить, насколько удачно – появилась мыслишка разбавить эту технику молодежи по ассоциации чем-то тоже летающим. Вот латунная брошка-бабочка , посадим -ка ее на первый план, на эту белую траву, пусть продвинутые зрители видят здесь какую-то философию, нечто, скажем, брэдберевское. Ага, теперь эту пыльную толстозадую сфинксиху, эту булочку из прошлого анекдота, отряхнем от пыли, выкрасим и установим вот здесь, в правом углу, пусть себе символизирует культурный континуитет. Для усиления континуитета кинем рядом с ней разбитую античную колонну. А вот в небеса – просится нечто, что поддержит, послужит рефреном статичному, застывшему на земле космоплану. Но оно должно быть в динамике и оно должно быть технически проще самолета. Динамичнее всего – ракета с огненным хвостом. Но ракета – это опять та же техника молодежи. Ха, вот оно, пусть, гады, знают, что автор не чужд иронии! Ракетным двигателем оснащаем Шестикрылого Серафима.

Весь металлический, сверкает заклепками и ребрами жесткости, рот – хорошего дизайна воздухозаборник. Д-да-а-а – скажут гады – автор не лыком шит и владеет информацией в плане негативного влияния обезличивающей техногенной цивилизации на духовный мир человека! В небеса – астрологии подпустим, всяких символов, астрология вещь полезная и практически всем нашим интеллигентным современникам известная, а сами небеса – склеим, растрепав предварительно края, из найденных на мусорке обрезков бязи. Это будет еще один намек на то, что автор ироничен и, естественно, самоироничен.

Итак, все объекты летают, и природа каждого из них ясна. Космолет, ракетный серафим, планеты, бабочка, сфинкс. То есть они сугубо опознаны. В отличие от неопознанных – ума, чести и совести современного интеллигентного человека. Опознанные Летающие Объекты: ОЛО.