Ода бюрократу

Похвала глупости

Вначале, скорее всего, был Гойя. 69-й год, университетская библиотека. Роскошный двухтомник: «Капричос». В одном томе – сами капризы, в другом – великолепная о них и о нем, о Гойе, монография. Какие там лекции!? Полностью, без исключений, все 80, весь цикл! Дома, в отцовской библиотеке, было множество копеечных альбомов, коробок спичек сейчас дороже стоит. Гении мирового искусства умещались в тоненькие, страниц на полсотни, чернобелые книжки. Был там и альбомчик Гойи. Из «Капричос» помню только «Сон разума». Все свое детство нет-нет да и тянулся еще раз взглянуть на странного спящего за столом человека, над головой которого кружили совы и летучие мыши.

Ох, не надо было Советской власти допускать к печати эту монографию Валерия Николаевича Прокофьева, вредная это была книга. На прекрасной дорогой бумаге, обстоятельно и дотошно, с постоянными отсылками к шедевру мирового гения – вот они все, в соседнем томе – со скрупулезным разъяснением всех неясных, за давностью и дальностью, обстоятельств, давалась советской интеллигенции инструкция к применению иносказаний, ключ к их отысканию. Это, можно сказать, была энциклопедия начинающего диссидента.

Не хочу сказать, что я рос каким-то иноверцем. Я свято верил в победу мировой революции, в то, что негров и рабочих в Америке угнетать не позволим, что мы поможем свободолюбивым африканцам прогнать красномордых, носатых и пузатых буржуев в пробковых шлемах и черных цилиндрах. Я твердо знал, что бога нет и что наша страна самая сильная и расчудесная, победила фашистов - победит и империалистов.

Я рос под радиоточкой. На улице то же самое, но гораздо громче, о наших преимуществах голосом Левитана или местных наших, пожиже, горланил репродуктор со столба.

Живым примером преимуществ был мой отец, оставивший боярскую, капиталистическую Румынию ради первой Страны Советов. Первый класс, корь, сельская больница, усталая мама забегает после уроков почитать мне «Судьбу барабанщика». Люблю Гайдара.

И вместе с тем: ироничные реплики отца по поводу чего-то радиоточечного; часто, при моем приближении, шушукающиеся мама с папой переходят на французский, мама с бабушкой – на немецкий. 1956 год, слякотно, мама откуда-то поздно пришла, уловил обрывок глухого разговора с бабушкой. – Что, Сталин был плохой? – Нет, Мишенька, он был хороший, просто он в чем-то там ошибся.

В городе, куда езжу в школу, Сталин стоит, красивый и великий, позолоченный, за входом в парк. Особенно хорош он зимой, когда на голове у него из снега вырастает ермолка, как у Джавахарлала Неру, и на майские, когда арку входа, сквозь которую его видно, украшают фанерным транспарантом, где прорезанные буквы затянуты кумачом и подсвечены изнутри электричеством (дома у нас лампы керосиновые), над ним свежая зелень каштанов, всюду флаги, палки с портретиками, красные ленты в колесах велосипедов и – чудо из чудес, на клумбе у подножья пьедестала, календарь из мелких серебристых растеньиц. Школа рядом, часто нас водят мимо, сами бегаем на переменах, по утрам тетки ползают по клумбе задами вверх, меняя числа, а в голове прекрасно уживается и его величие, и то, что «он в чем-то ошибся». Причем второе знание – секретное, смешное и несколько неприличное, как о тетьке с дядькой, которые вон в тех кустах – тогда слова «трахаться» мы еще не знали, выражались прямее – о таком можно только с самыми надежными и тихо. Как-то смутно ко всему к этому лепится «и примкнувший к ним Шипилов».Потом – коммунизм: сначала бесплатно соль и спички, потом, постепенно, за 20 лет, и все остальное. Училка говорит, что слов нехороших на скамейках вырезать не будут и драться перестанут.

С Григорием Моисеевичем, дружно, всем классом, под аккордеон: «В ком-муни-сти-чес-кой бригаде - - - с нами Ле-нин - - впе-реди!»

Бац – и секретное, полунеприличное – стало явным, да еще каким! Какое там - «в чем-то ошибся»! Из Мавзолея – на фиг, из названий – на фиг! Сам уходил - долго и с грохотом, памятник – беззвучно и незаметно. Утром, на знакомом пьедестале, Пушкин, и надпись: « Пушкин А.С.». За ночь бюст успел сменить полноростового предшественника и позолотиться. Было это то ли незадолго до Гагарина, то ли вскоре после.

Посылки от бездетного отцовского брата, который – вот дурак – остался в капитализме. Их было, кажется, две. Одна из Канады, другая – из Штатов. Все неимоверное, все инопланетное. Отцу, маме, сестре, мне.

Не наша дичь!

Отцу – все равно, что носить. Как он не замечал темно-лиловой шинели, которую мама купила у мента и выпорола из нее роскошные красные ранты, как не замечал брезентового до пят плаща с капюшоном, так же не замечает и этой, с неуловимым неземным звоном шуршащей куртки с ненатурально-алой подкладкой, с волшебным названием материала: «найлон». Через пару месяцев езды по полям отцовская куртка уже мало чем отличается от стеганых колхозных фуфаек и брезентовых, как и у него, балахонов. Я это шпионское, заграничное, носить не буду. Ни за что не надену я вот эти, эластичные, обтягивающие, как у Дениса Давыдова, кальсончики, переходящие в чулочки. (такие, но похуже, появятся у нас уже во времена моих детей и будут называться колготками.)

Я же – желаю ходить в этих синих сатиновых шароварах с латаными задницей и коленями. Моя горькая, так и не сбывшаяся вместе с двухколесным велосипедом мечта: светло – серая суконная, героического, почти военного покроя школьная гимнастерка, сверкающие кокарда и пряжка, как у мальчика с открытки.

С Никиткой было проще. Очень быстро прошло восхищение тем, как он ловко расправился со Сталиным из Мавзолея и вообще. Радиоточечная гордость за ракеты и домны с Днепрогэсами, вера в пионерские идеалы – сами по себе, а Никитка – сам по себе, почти весь в том, во втором – смешном, секретном, неприличном. А когда вытянулись мавзолейные очереди за хлебом, усмешки сменила глухая злоба.

Еще что-то из области фантастики: у «Интуриста» устойчивая толпа несколько дней мнется у чего-то заблудшего, инопланетного, сверкающего черным и никелем, робко-почтительно заглядывает внутрь. Презрительно выпялились на нас нержавейкой чужие буквы: СHEVROLET.

Из радиоточки меж тем несло тем, в чем обвиняли предшественника – культом. Культ был смехотворный: песни про кукурузу, ботинком - по трибуне, пусть дрыщут, всем – Иван Денисыча читать, с раскладушкой - к Мавзолею. Лопнул – как шарик на демонстрации, почти незаметно в общем гомоне, так, оставил за собой лишь ошметки анекдотов.

Сменщики казались поприличней: не фиглярничали, не высовывались, показывались только вместе. Называлось это, дай бог памяти, коллективное руководство Партии.

Папа, с нелепой в контексте, заграничной, хотя и коммунистической, «Юманите» в мятом кармане: скоро прийдут новые, молодые руководители, не эти недоучки, и все станет гораздо лучше. Какие-то невнятные разговоры об экономической реформе. У Семки Зельцера дома уже есть телевизор. Магомаев изображает, оставаясь в рамках советкорректности, разнузданную заграницу: Йе-йе-йе, хали-гали!..

Какие-то – вполголоса – разговоры с Семкой Зельцером об американской бесплатной шоссейке через всю Сибирь до Чукотки – за право постройки автозавода.

Радиоточка, но уже очень громко, про Даниэля с Синявским: «Да как они могли!? Да как посмели!?». «Бороденкой – да в чахоточные плевки!!! Нашего Чехова! Это невыносимо!» Радиоточка требует сатисфакции.

На уроке литературы грустная Рахиль Соломоновна тоже требует от гнусных отщепенцев сатисфакции для радиоточки. Лето, ночь, возвращаюсь с вечеринки от далекоживущей одноклассницы, автобус у обочины.

Подвезут? Захожу, темно, ноги побил, не пройти от ящиков с фруктами. Спрашиваю, мат, долгие пьяные пререкания, визги девиц, наконец – ладно, пусть этот п…дюк едет, х.. с ним. Затягивают нестройно песню: «сотня ю-ю-ю-ю-ю ных бойцов из буденновских войск на разведку в п…ду поскакала». Водитель, возившийся с чем-то там, на миг включает свет. Вижу рожу нашего бывшего районного комсомольского вожака, который теперь большим пурицем в Кишиневе, в ЦК своего комсомола.

Сиреневые сумерки, мы с мамой, в кабине попутного «газона», въезжаем, чтоб навестить родственников, в Кишинев.Первыми показываются три ажурные, расходящиеся в небесах каждая на три гигантских лепестка, очерченные яркими малиновыми звездами, башни непонятного назначения. Они завораживают, тревожат воображение альфацентаврами и кассиопеями. Происхождение их таинственно, будущее же смутно связывается с какими-то героическими шагами по далеким планетам. Гораздо позже, у Стругацких, в «Обитаемом острове», на далекой планете, обнаружил описание таких же башен. Они там каким-то образом всем туземцам мозги прочищали.

Став студентом и переехав в Кишинев, я узнал, что это всего-навсего глушилки для вражьих голосов, и есть они далеко не только в Кишиневе.

«…и лично товарищу Леониду Ильичу Брежневу». Эта формула соткалась из эфира одним прекрасным весенним утром, вскоре после одного моего разговора с нетипично умным и терпимым преподавателем научного коммунизма, говорившим, что я зря беспокоюсь, никакой культ уже больше не может повториться.

Без формулы, однако, не обходилось ни одно сообщение, выступление, комментарий. Очень скоро формула стала разрастаться, ветвиться, тяжелеть. Образцом изобретшие ее мыслители, очевидно, положили самодержца всероссийского, царя польского, князя финляндского и прочая, и прочая. Устаревшую дореволюционную дребедень элегантно заменили перечислением должностей, званий и наград впадавшего в детство старика. Стало душно.

Одряхлевшая радиоточка неистовствовала по поводу все новых знаменитостей, перебежавших за бугор и строящих ей оттуда рожи, публика слушала и, нагловато ухмыляясь, перешептывалась анекдотами, показывая сквозь карманы, что руки там – сложены в фиги.

Вот тогда и закопошились у меня в голове первые сюжеты того, что стало потом «Одой Бюрократу».