Мастер и Маргарита

Мало кто повлиял на ход моей жизни в такой степени, как Михаил Афанасьевич Булгаков. 1967 год, самое начало. Не помню как, не помню почему, но у меня в руках на вид пыльный и скучный номер "Москвы". Глаз неожиданно цепляется за таинственное сочетание слов: "Мастер и Маргарита". Где-то я это уже видел. В "Ровеснике"? В "Советском экране"? Похоже на "Генералы и маргаритки". Что-то жгуче манящее, запретное, киношно-заграничное. И имя: смутный, из детства, бабушкин рассказ, Булгаков - "Дни Турбиных". Или - Паустовский: "Повесть о жизни", ежегодные драки в гимназии, заводила Булгаков, потом - "Дни Турбиных". Очевидно, оттуда и знаю.

Читаю. Пропал. На всю жизнь пропал. Трепетно жду следующего номера.

1975 год. Я - инженер по автоматизации в КБ, сочиняющем кормилки-поилки для коровьих ферм, за кульманом втихую рисую карикатуры на ненавистного бровача, дома, после работы - до слез мучаясь от неумелости, пытаюсь оживить Берлиоза, Бездомного, Воланда, Иешуа, Пилата, Маргариту, Степу Лиходеева - всех. Тяжело скользит к Луне увенчанный беретом с длинным пером воландов плащ.

Как выглядит псевдоготический особняк? Трамваи еще смутно помню с детства, вряд ли в ту пору были другие. Менты, как одевались тогда менты, ведь их же там полно! И когда "тогда"? Это двадцатые или тридцатые? И если тридцатые, то начало или конец? Есть разница! Вопросы, одни вопросы...

Главная библиотека Кишинева, имени Крупской. Булгаковская библиография скуднейшая, каких-то пять или шесть карточек. Сам том с четырьмя романами, вышедший в 1974 году, почему-то отсутствует, зато есть, кажется, в "Вопросах литературы", статья какой-то сволочи – литературоведа Скорино – своими руками убил бы, жаль, нет у меня маргаритиных возможностей.

И самое главное: журнал "Театр", девятый, кажется, за 1970 год, статья Левшина Артура Артуровича, где все известные очевидцу первых булгаковских месяцев в Москве адреса, места, обстоятельства, названия – топология и топонимика булгаковских "московских" вещей – вот она, на тарелочке с голубой каемочкой! Это – перст судьбы. Любовно разглядываю дом Пигит на Садовой в альбоме с московской архитектурой.

Надо ехать в Москву

.

Год 1976, зима, по своим крупнпрогатоскотским делам лечу в Москву, в министерство. Автобус из Внукова проезжает по Большой Садовой. Вот они эти эркеры, вот она эта табличка, величественная десятка на белом поле! Не верится, что это существует, что можно подойти и прикоснуться. Остановите автобус! - Нет, молодой человек, здесь остановки нет.

Остановка оказывается совсем близко, за площадью Маяковского. Туда, скорей туда! В душе полное

смятение, с одной стороны – там ведь, у этой тридцать четвертой – да, квартира именно N 34, a не N 50, там, по Левшину, впервые поселился Булгаков, там все, как убедительно доказал Левшин, происходило, – там, наверное, толпа паломников, очередь, как в Мавзолей, постоянные звонки в дверь, за которой несчастные, замордованные жильцы. С другой стороны – знаю, что с ума сойду, не зайдя в эту квартиру. С третьей – мучения провинциала, которого вот-вот заклюют изощренными издевками столичные птицы высокого полета, с четвертой – ощущение своей высокой миссии, чуть ли не бого-избранности, с пятой...

Подворотня, в которую Азазелло с Бегемотом втаскивали Варенуху, пустой, по-зимнему неуютный двор, гулкий пустой подъезд, паломников – ни души, ничто не говорит о творившихся здесь лихих делах. Разве что Аннушка -Чума могла выглянуть из-за этой вот двери... Поднимаюсь на последний этаж. Открывают неожиданно приветливые и очень милые люди. Смущенно выдавливаю из себя причину своего визита,мямлю что-то насчет уже, наверное, доставших их посетителей. Нет, посетителей не так много, вы за все годы – четвертый. Москвичи почему-то не интересуются, только один был, остальные иногородние. Да, мы прекрасно отдаем себе отчет в том, в какой квартире живем. Когда в "Пекине", куда в свое время позабирали многое из этого богатого дома, меняли обстановку, мы, что смогли, выкупили. Люстру, например: вот на такой и качался Бегемот. Эти стулья оттуда, стекло в двери, с цаплями и камышами – то еще, ювелиршино.

Родители жены вселились сюда в начале 20-х. Тесть всю жизнь проработал литографом – знаете, была такая профессия – в типографии. Теперь он стар, очень плох, вот он, лежит в соседней комнате. Жена – практикующий архитектор, я преподаю в архитектурном институте, дочка учится там, нет, Булгакова они уже не застали, он тогда уже переехал в 50-ю. Левшина? – Да, Манасевичи тогда еще жили здесь. Это и сейчас коммуналка: в этих комнатах мы живем, в этой – молодой рабочий с женой и ребенком, здесь – одинокая старуха, она давно в больнице. В этой комнате и жил Булгаков, обста-новка с тех пор не менялась. Хотите посмотреть? Амбарный замок снимается вместе с кольцами, следы беспомощной старушечьей жизни, мусор на полу, пустые молочные пакеты, обвалившаяся штукатурка, на пыльном витом проводе висит лампочка без абажура, рассохшийся письменный стол, кожаный диван просижен, в дырке видна ржавая пружина. Вот она, максудовская

комната.

Редакция журнала "Театр". Объясняю, зачем мне телефон Левшина. Предупреждают, он очень болен. Жена, по телефону: он болен, принять вас не сможет.

Театр Сатиры, некогда – лиходеевский "Варьете", служебный вход, разговор с администратором, 10 утра. Странно знакомому мужику тетка со шваброй что-то очень ласковое кричит: Андрюша! - Тьфу ты, это же Андрей Миронов.

Нет, вы же видите, тут прошла полная реконструкция, ничего прежнего не осталось. Старые фотографии? - Вряд ли. Нет, тех, кто в те годы работал, не осталось никого.

Сад, где били в уборной несчастного предшественника нынешнего администратора. Прямые дорожки, никаких зарослей, сирень усмирена и редкими палками торчит вдоль асфальта. Для очистки совести иду к монументальному белого кирпича туалету, где у входа зазывно показывает мне язык жаждущий ласки юноша жирный со взором горящим. Внутри – белый кафель, эмалированные толчки, некуда тут провалиться варенухиной кепке, ничего булгаковского, разве что жирный педик с высунутым языком мог бы быть втиснут в задние ряды грибоедовской массовки.

Назад, к десятому номеру, все там излазить, подъезды, перила, изразцы на полу, окна, дверные ручки, чердак, крышу, если удастся, – все запомнить, все может пригодиться.

Теперь – к Патриаршим, где все началось. Где Ермолаевский, трамваи, турникет? Бронная – вот она, скамейка, значит, могла быть только здесь. На Спиридоновку, за ними, за чертями! Нет, мимо польского посольства не годится, пусть удирают по Жолтовского, пейзаж там авантажней: особнячок поменьше, за ним, побольше, доходный дом начала века – да так и путь короче от места преступленья! О, это жe маргаритин особняк! Вот он, двухэтажный, готически-фальшивый, трехстворчатые окна в фонаре в два этажа, и клены с липами в саду за кованой решеткой. Булгаков лукаво сместил его к Арбату. Потом уже кто-то даже нашел вблизи Арбата нечто фахверчное, избу в каркасе черных бревен, зажатое меж двух других домов - и объявил, что это он и есть, искомый маргаритин дом. Я эту дурь потом, в конце 80-х, в «Декоративном Искусстве» прочел.

Булгаков, живя рядом, не мог не видеть чуть не каждый день шехтелевского шедевра, морозовского огромного особняка, в советские годы ставшего мидовским дворцом приемов. Тогда, в 70-х, не знаю, как сейчас, стояла у ворот через дорогу будка с ментом – и не разрешала ни фотографировать, ни рисовать…

1978 год, август, жаркая комнатка в общежитии, на письменном столе – планшет: гнусный и грозный центурион Крысобой под палящим солнцем Голгофы сопит сломанным носом, обходя оцепление. Трехлетняя Катюша, упираясь ножками в спинку стула, распласталась по моему плечу и тоже сопит, завороженно следя за кистью. Не страшно? – Нет, папочка, не страшно ни чуточки. Рев, истерика в час ночи, ребенок все не спит – Краснобоя боюсь!

Сентябрь, выставком. Принес Берлиоза с Бездомным и полупрозрачным призраком трамвая. На другой иллюстрации уходят за угол, в темень ,прочь от фонаря, и видать еще пока огромный бегемотов хвост, и Воланд с вьющимся на руке плащом не весь еще исчез, и - развинченный циркуль, двухметровый складной метр нагло лыбится из-за битого пенсне, оглядываясь на Бездомного перед нырком на Спиридоновку, и – все это принято, прошло через выставочный комитет! Триумф да и только: третья выставка подряд, на предыдущих –пресса хорошая, поминают среди «ярких, красочных работ художников таких-то»

Двумя днями позже, хочу видеть, где и как развесят. Почему-то мои две мордой к стенке.

-«Т-с-с-с-с, хорошо, что вы пришли, тут были из ЦК, Булгакова – убрать».

И десять лет подряд, что ни принесу, величественный выставкомовец: - Вы что кончали? – Физический. – Что ж, выйдите, а мы посовещаемся. И, не успеешь до дверей дойти – идите-ка сюда, работы ваши не прошли, мы тут единогласно совещались.

Вообще, книги иллюстрировать оказалось гораздо сложнее, чем виделось со стороны. Надо было учиться, надо было зарабатывать на жизнь. Инженерство осталось позади, кормился, после пары неудачных попыток, уже только заказами от издательств. Рисовалось, от неуменья, очень тяжело, ночные бденья, нервы, исключение из жизни выходных, дамокловым мечом издательские сроки – о чем-то постороннем можно только думать. И все мое булгаковское стало выцветать, я все острей стал чувствовать, как недостает этим рисункам мастерства и – что-то просто в мусор, что-то – раздарил, оставил несколько, из более удачных. И дал ему, Булгакову, обет: мол, к десятилетию нашего с ним завета, году примерно в восемьдесят пятом на уровне возросшем мастерства, я снова сделаю все, что позадумывал тогда, и даже больше. Вот это будет труд!

Но время шло, и были интересные работы, и надо было выживать, Булгаков же, как первая любовь, лишь в глубине щемил душу да с укоризной иногда напоминал, который нынче год.

Возможно, для очистки совести, в 84-м, сделал четыре карнавальные маски, их можно было надевать: Воланд, Бегемот, Коровьев, Азазелло. Потом,чтоб не болтались,их прицепил к листу картона, вставив в раму. (Предварительно на этот прессованный картон наклеил кружев и тряпья, закрасил черным, получился воландовский плащ. Над ним изобразил звезды в небе, под ним – панораму ночной Москвы) Тогда казалось – гениально.

Год 86-й, неофициально запрещенный Булгаков отныне– неофициально - разрешен. Срочно, в три недели, заказ, к его романам - изготовленье переплета, форзаца, шмуцтитулов – всего, что полагается для книги. Печать – высокая, цвет – всего один, тираж – аж триста тысяч, поэтому рисуночки, пожалуйста, попроще. Да, не об этом я мечтал. Поднакопившийся тем временем опыт несет успокоение. Ему – до лампочки, что валят эти все, и я средь них, к подножью пьедестала.

В 1990-м, наконец, стало понятно, что делать дальше: продолжить маски вверх и вниз. Сверху нарастить их прической или шляпой, добавить снизу шею и кусок костюма, все укрепить на прочном фоне и – вставить в раму. Этот принцип я стал использовать и впоследствии, постоянно обнаруживая в нем все новые возможности. Сейчас я могу в этой традиционной, но обросшей моими собственными приемами технике очень многое – от сантиметровых миниатюр до монументальных панно размером в метры - и смело зову ее своей.