Задачник для интерпретатора

Загадочный мир клетки

Стругацкие

Станислав Лем

Я, Робот

Стивен Ликок

Загадка Прометея

Серпантины физики

Поиск панацеи

Трудно сказать, какой из видов интерпретаторского творчества дает больше свободы самовырaжения. Mузицирование по нотам, балет, вокал, актерство? Или режиссура, литературный перевод и то, к чему меня когда-то прибило, иллюстрирование книг?

Конечно, музыкантам с актерами изнутри видней, но, как кажется, их творчество предполагает гораздо более жесткую регламентацию, даже переводчик стоит к ним ближе, потому что и он крепко связан исходным текстом, Случаи же режиссера и иллюстратора изначально предполагают намного большую свободу маневра, они связаны духом интерпретируемой вещи. Если их работа в целом удачна, то прощаются и отступления от буквы, лишь бы дух литературной основы был передан максимально верно.

Творческая неудача в воспроизведении духа произведения только подчеркивает бескрылость переползания со страницы на страницу авторского текста. Сначала – максимально раствориться в Авторе, не торопиться выпятить себя и свои драгоценные озарения. Помню, как завидовал невообразимым возможностям, прочтя в интервью с прекрасным иллюстратором Г. Калиновским о том, что он, начиная большую работу, может год пролежать, закрывшись в мастерской, и только думать.

Мои первые, менее чем скромные на первом году, работы для издательства были сплошным позором и мукой. Раз за разом милосерднейшая художественный редактор отсылала меня дорабатывать рисунок, говоря, что исполнение, при неплохом замысле, чудовищное. Раз за разом я тащился на суд в эту замызганную святая святых, в эту новообретенную прокуренную alma mater, пока однажды не услышал, чуть ли не через полгода, что уже годится, что книжка Ганса Вернера Рихтера выйдет в моей обложке.

И хотя это было еще очень хлипко и эпизодично, я уже понимал, что именно эта жизнь меня засосала с головой и что я готов пройти через любой стыд неумения, отсутствия образования и опыта ради счастья, ради обретенного, как я уже чувствовал, любимого дела.

Первой действительно серьезной издательской работой были иллюстрации к «Звездным дневникам» и «Солярису» Станислава Лема. Меня снедал «священный трепет» от упавшей огромной ответственности: если книга выйдет, мое имя окажется рядом с именем самого Лема – не опозориться бы…

Это была реальная работа, книга должна была к совершенно конкретному сроку выйти в свет, нужно было решать именно интерпретаторские задачи, с какими я еще не сталкивался. Как объединить под одной обложкой две такие разнородные вещи? Бурлескные, карикатурные «Дневники» – с лиричным и трагичным «Солярисом». Какой должна быть стилистика иллюстраций? Уже существовал фильм Тарковского, но его элегантная, «из будущего», сценография никак не вязалась с тем, что для меня следовало из текста – грубоватый технический антураж 40-х – 50-х годов, то, чем питалась фантазия автора во время написания романа. Этот-то антураж, казалось, и мог послужить нитью, связующей обе части книги. Помню, как не мог долгое время найти, на что могли быть похожи гигантские конструкции, создававшиеся Океаном в попытках войти в контакт с людьми, что могло послужить писателю толчком к созданию этих величественных и не имеющих аналога в земных реалиях образов. Как-то, гуляя с маленькой дочкой, я вдруг обратил внимание на облака. В тот день в ясном небе они были какими-то совершенно особенными. Огромные, очень сложные по устройству, непрерывно меняющиеся – это были те самые лемовские симметриады, почему-то тогда я мгновенно уверился, что именно облака подтолкнули фантаста к созданию этого потрясающего образа. Плюс Океан – тягучий, булькающий, чавкающий, медленно перетекающий соплями волн.

Известь, когда ее гасят, кипящая манная каша, кисель… Кисель! Чуть ли не каждый день я стал варить кисели, чтоб завороженно следить за маленьким Солярисом в кастрюле.

Через несколько лет после этой работы мне случилось вновь посмотреть фильм Тарковского. Внимательнейшим образом вглядывался в детали, о которых раньше, до работы над книгой, не стал бы задумываться. Космическая станция плывет над Солярисом, над текучей, с красными туманами, тягучей – до горизонта – поверхностью. Кусок горизонта виден в верхнем правом углу огромного экрана. Вдруг – словно кто-то глаза мне по-новому раскрыл: вижу – на экране, очень крупным планом, снят кипящий кисель. Горизонт получился за счет того, что кастрюля – круглая. Космическая бездна – за счет того, что стенка ее над поверхностью киселя – черная. Ей-богу, если только это не аберрация памяти, как сейчас вижу: дрогнувшая камера на мельчайшую долю мгновения показала эмалированный край кастрюли, в которой этот кисель варился. Конвергенция идей: как жизнь в воде поочередно сделала похожими на рыб когдатошних ихтиозавров и никак с ними не связанных нынешних дельфинов, так и погружение в лемовский океан порождает у совершенно не связанных между собой людей одинаковые ассоциации.

Ассоциативность – альфа и омега любого искусства, его суть и смысл, его отправная точка и – цель. Ведь и смена стиля наступает тогда, когда господствующая система образов приедается и перестает пробуждать ассоциативные озарения. Этим, собственно говоря, всю жизнь и занимаюсь: поиском необходимых, в каждом конкретном случае, ассоциативных рядов.

Лайош Мештерхази, «Загадка Прометея» – очень тонкая и остроумная книга. Вроде бы – чуть шутливое, ироничное и остроумное изложение древнегреческой мифологии.

Просто рисовать всех этих Эврисфеев с Агамемнонами – нет смысла, все это сделано до меня тысячекратно, вряд ли я сумею сделать это лучше, да и вся эта иллюстративная античность давно уже общее место. Нужна изюминка. В чем она? Ищем ее, изюминку, в первую очередь в тексте. Чем достигает автор эффекта «многослойности», когда из-под первичного текста проступают подтексты? Вот они – метки подтекста: невзначай, но исподволь в изложение мифических событий вкраплены словечки из политического лексикона «холодной войны». Псевдо- серьезность, псевдо- наукообразность, псевдо- желание псевдо- услужливого автора наиболее доходчиво донести до современного не ахти как подготовленного читателя коллизии почти доисторической политики.

Кажется, это и есть та самая зацепка, на которой можно строить свою игру. Циклопическая кладка микенских стен, Львиные ворота, триумфальный въезд Геракла с освобожденным Прометеем, толпа воинов, трофеи. Стилистика – архаичная, крито-микенская. И – вкрапления, набор анахронизмов, которые и создадут в головах читателя-зрителя нужный мне – и, самое главное, вводящий в атмосферу книги, подчеркивающий и оттеняющий особенности текста ассоциативный ряд. Вполне античный военный корабль, но из-за паруса виднеется силуэт надстроек сегодняшнего крейсера, ощерившийся шипами орудийных стволов. Ракеты на пусковой установке, с первого взгляда и не поймешь, что это ракеты: нечто, составленное из расписных амфор. Кентавр в пижонистых темных очках, в кепке и куртке а-ля коммандос, на шее – автомат с откидным прикладом. Совсем неприметный – цэрэушник ,или, без разницы, гэбэшник, примостившийся в сторонке. Среди крепких задов гологрудых критомикенок, приветствующих триумфаторов, вдруг упираешься взглядом в стол с пишущей машинкой и офисный стул на выдвижной винтовой ноге – видимо, автор, правдивый свидетель, отлучился на минутку и вот-вот вернется дописывать свой честнейший репортаж… Как в тексте крапинки анахронизмов не лезут в глаза, так и здесь инородные все эти фишки с первого взгляда незаметны.

Другой пример: научно-популярная книга с изложением истории физики. Как запрячь в одну телегу Архимеда с Беккерелем? Где он, Графический Эквивалент? Где то, что сможет объединить совершенно ранородные внешне вещи?

Хочу сделать еще одно отступление: Тогда, в середине 80-х, я уже усвоил очень полезный и интересный прием, нахождение некоего общего признака, узнаваемой фишки, которая пройдет красной нитью через всю ткань моего, графического, повествования. Это как в фильме «Старая дева» яблоко, путешествующее из одного гостиничного номера в другой, возникающее на экране как бы ненавязчиво, но постоянно, в связи с какими-то рискованными и пикантными ситуациями, в которые попадают герои. Когда в финале главный герой, совершенно очумевший от череды недоступных его пониманию событий, человек, понятия не имеющий о том, через ЧТО, через КАКИЕ ситуации этому яблоку довелось пройти, машинально его съедает, зритель, в отличие от персонажа знающий всю историю злополучного яблока, давится тихим смехом. Яблоко, безмолвный свидетель, связующее звено, а под конец и участник цепи абсурдных событий, будит у зрителя целую кучу ассоциаций, скупыми средствами выстилает мощный слой подтекста, а это, своим чередом, помогает полнее ощутить тонкости замысла.

В случае этой книги, «Серпантинов физики», после довольно долгого думанья нашелся недалеко от поверхности лежащий образ: строение, здание, стена. Во-первых – в самом названии заложен образ чего-то гигантского. Серпантин ведет на вершину. Горы ли? Наука, да еще такая всеохватная, как физика – это , скорее, здание, громадное здание. Крупнее вавилонской башни никто здания не знает. Дальше – наматываются ассоциации. Здание из чего-то выстроено: каменные блоки, кирпичи. Кирпичи мироздания. Кирпичик мироздания – атом. Это – уже физика. Башня вавилонская – до небес. Это – уже космос. Игра архетипами. Каждое новое открытие – кирпичик в возводимое здание науки. Случается, новое открытие рушит прежние устоявшиеся представления. Диалектика строительства и разрушения. Сквозной образ строящейся и разрушаемой стены, башни. Строители и разрушители – конкретные ученые, всем придать элементы портретного сходства. Прояснились декорации, в которых будет разыгран спектакль под названием «Строительство Храма Физики».

Дальше начинается очень интересная работа. Настолько интересная, что, помню, даже хотелось книжку написать о том, как все придумывается, как возникают, откуда берутся эти самые ассоциации. Не так сложно нарисовать античную картину мира с птолемеевой системой, со слонами и черепахами. Гораздо интересней решать задачки вроде того, как представить корпускулярно-волновую дуалистичность света, как представить исследования, приведшие к возникновению квантовой механики и атомной физики.

…Странный бильярдный стол. Вместо гладкого сукна, наклеенного на мрамор, натянута сеть из силовых линий. Местами она глубоко провисла под тяжестью шаров. Это – потенциальные ямы. Прорвав стенку потенциальной ямы, оттуда, совершив туннельный переход, вылетает игральная кость, символ неопределенности. Лузы наполнены протонами с нейтронами. Мужик целится кием в пролетающее мимо ядро атома гелия, он хочет вогнать его в менделеевскую табличку «Au» – отблеск знаменитого резерфордовского опыта.

Максвелл, высвечивающий фонарем – источником электромагнитных излучений – путь локомотиву теории относительности.В дыму локомотива – формулы преобразований Лоренца. Сам Лоренц свесился из кабины машиниста, чтоб сравнить свой скоростной, укоротившийся, метр с длинным, неподвижным. За локомотивом, на платформе, несется огромный арбуз, искривленная римановско-эйнштейновская Вселенная с треугольником, где все три угла – прямые.Тут же и Эйнштейн со своей скрипочкой под флагом со знаменитым “E равно mc квадрат”, и Минковский, прикручивающий к стрелке часов пространственные координаты. Сами часы, как у Дали, обращаясь в сопли, утекают в черную дыру.

Больше всего я гордился и по прошествии почти двадцати лет все еще горжусь тем, как мне удалось проиллюстрировать принцип СТР – симметрии. В 50-х годах ХХ века в физике элементарных частиц сложилась тупиковая ситуация:результаты некоторых экспериментов допускали сомнения в истинности основополагающих законов мироздания, законов сохранения.

Выход из тупика и дала эта самая СТР – симметрия: принцип, гласящий,что все процессы в природе протекают симметрично относительно комбинированного преобразования, когда происходит пространственное отражение вместе с заменой знака заряда на противоположный и инверсией времени. Чтоб придать наглядности этой зауми, я придумал такую штуку: некий объект, состоящий из сросшихся грубого мужского башмака, часов и изящного дамского сапожка на каблучке. В зеркале эта штуковина отражается, но изящный дамский сапожок преобразился там в грубый мужской сапог на низком, естественно, каблуке, мужской ботинок в зеркале отражается легкой дамской туфелькой, а на зазеркальных часах цифры на циферблате стоят в обратном порядке. Такие вот задачки для интерпретатора.

Конечно, это не дидактические рисунки, по ним физику не выучишь, но – надеюсь, кому-то это косвенно помогло как-то прояснить для себя кое-что в картине мира.