Сны водолаза

Эта работа появилась сразу вслед за “ОЛО”, будучи как бы ее продолжением, развитием наступления с успешно завоеванного плацдарма.

Кроме того, что я ужасно гордился собой из-за того, что вышел победителем из новой схватки с незнаемым и неумеемым, “ОЛО” еще и продалась довольно успешно, причем работа не была еще готова, а покупатель, зайдя ко мне в мастерскую без конкретного намерения, увидел разложенные на полу детали, спросил, что это и сказал, вручая задаток, что именно о таком и мечтал. Такое подстегивает. Замыслы ветвились и разрастались, отбрасывая на ландшафт будущего такую же разрастающуюся и – что греха таить – ветвящуюся тень воображаемых предстоящих финансовых успехов, суля обретение покоя и уверенности. Случайно попавшая в руки книга, где с немецкой обстоятельностью были представлены не только рисунки европейских парусников 17 – 18 веков, но и чертежи, по которым они делались, макеты, разрезы и планы, любовные прорисовки всех деталей, вплоть до гвоздей, вдруг высветила: такой же монструозный, как и предыдущий, аппарат.

Легкая, барочная, ажурная, похожая на пирожное с кремовыми украшениями, корма перерастает в исполинское тело подводной лодки. Надстройки, мостики, смотровые площадки, форштевень с фантастической фигурой. Как и у Самолета, фасад того, что могло бы называться надстройкой судна, выполнен неведомыми корабелами в виде человеческого лица. Оттуда, из “Карнавала” – на гигантском полулице гигантская клювастая полумаска. Вполне возможно, что это и не полумаска вовсе, а технически необходимый обтекатель.

Из детства, из гениального земановского черно-белого Бек-Капа, подводная фантастика придуманного 19-го века: проворные водолазы на неуклюжих подводных рыскалках, гребущих механическими лягушачьими ластами. У моего корабля будут такие же. И обязательно должны быть видны сквозь застекленную часть корпуса зубастые колеса неясного устройства силовой установки.

Как у ребенка неразрывно слитые мамины с папиными черты плавно перетекают одни в другие, так и у этого чудища должно быть генное единство машинных, звериных и человеческих черт. Он должен быть из прошлого и – вместе с тем – из будущего. Он должен быть вне времени и – в то же время – быть символом связи и преемственности цивилизаций.

Когда примерил склеенный из слоев картона корпус судна к предполагаемой раме, понял, что мне опять, как всегда, в этой раме тесно.Нужна другая, побольше. Собственно говоря, рама пока что, на этой ступени, – понятие вполне условное: размер и прочность. Среди деревянного барахла подобрал что-то, доставшееся от уехавших друзей, более чем двухметровую, на которую они в свое время натягивали для росписи батики – аж дух захватило, никогда не предполагал, что замахнусь на такой размер. Дальше меня уже вели эти четыре тяжеленных, пачкающих анилином, бруса: они диктовали композиционный каркас и, следовательно, сюжетные ходы.

Все еще свежи были восторги и радости пришедшей свободы придумывать играючи, не связывая себя жесткими путами иллюстратора чьих-то текстов. Конечно, по своей природе я остался все тем же иллюстратором, но иллюстрировал я уже не чей-то чужой, а свой, пусть и воображаемый, текст, в который в любой момент можно было вносить любые изменения. Первое, что продиктовала новая рама, так это то, что прежде бывшее слишком большим подводное чудище в ней терялось. Пришлось просто-напросто распилить его и нарастить сантиметров 20 длины. Второе – пропорции рамы были далеки от золотого сечения, 110 на 250см, и подводный корабль, главный персонаж, никак не мог занять подавляюще главного, подобающего ему места. Нужно было додумывать новые центры композиции.

Очень быстро привиделись – опять булочка из прошлого анекдота – некие карнавальные персонажи, игривые кавалер с кринолинной дамой, в париках и мушках, почему-то под ресторанной пальмой в кадке. И столик с пикантной, французских дореволюционных времен, парочкой, и кадка с пальмой помещались на спине у какой-то ненастоящей, бутафорской рыбы с кокетливыми губками и глазом, с архитектурными завитушками и излишествами проплывающей встречным курсом под дном “Наутилуса” – так ,для простоты, будем его впредь называть. Вся работа получила название – “Подводная прогулка”.

Два противоположных по диагонали угла композиции были заняты, другие два – при таких общих размерах – зияли нищей пустотой.

Нашлось чем заполнить и их. Как на старинных морских картах в свободных местах помещали рисунки морских божеств и чудовищ, так и тут придумалась морская дева, то ли перегораживающая сетью путь, то ли, наоборот, открывающая дорогу “Наутилусу”. И морское дно появилось, это дало возможность его чем-то населить. Я выбрал руины: пусть это будет Атлантида. Когда руины были сделаны и заняли свое место, стало ясно, что угол, в котором они находятся, все еще пустоват. Обилие механической рутинной рукодельной работы оставляло более, нежели необходимо, времени на всякие раздумья и творческие метания: придумалось,чем заполнить и пустоватый угол. Сквозь иллюминатор водолазного шлема видно лицо безмятежно спящего человека. Почти по самые плечи занесенный илом, он торчит из морского дна. Его шлем обвивает щупальцами примостившийся на нем пучеглазый осьминог…

Вот тут и высветилось настоящее название работы:никакая не безликая “подводная прогулка”, а вполне конкретные – СНЫ ВОДОЛАЗА.

Вся абсурдность сюжетных ходов узаконивается оговоркой, что это всего лишь сны, причем не автора, а некоего неподотчетного автору персонажа, но и тут, в свою очередь, заложены обман и абсурд: какой еще идиот станет засыпать на дне морском, чтоб видеть сны…

Бредовая матрешка, фига в кармане, абсурдистский ребус, выход из которого предлагается самостоятельно искать любезному читателю – пардон, зрителю.

Через год работы и страхов – “если эти фигурки, я же никогда еще таких миниатюрных не делал, получатся,тогда – считай – и вся работа получится” – все элементы композиции были в общем готовы и оставалось доработать одну лишь раму, которая должна была развивать тему Атлантиды, подводных руин, для себя я называл это переплетение полуразрушенных ниш, колонн, перегородок, раковин и пиратских монет архитектурным сюрреализмом.

Доделка рамы и иллюминация “Наутилуса”(в последний момент пришло в голову сделать так, чтоб некоторые иллюминаторы у корабля светились, после того что один приятель подарил мне пучок световодов) заняли еще около пяти месяцев.

Как всегда после окончания интересной работы, остро ощущалась тоска расставания, как с человеком, с которым сжился и сдружился.

Иногда в минуты тоски и плохого настроения спрашиваешь себя: стоило ли тратить чуть ли не полтора года на то, чтоб показать миру фигу в кармане? Потом, когда настроение проясняется, думаешь, что все-таки стоило. Фига в кармане – это так, замануха, ведь в последней из бредовых матрешек содержится и кое-что рациональное – да хоть та же преемственность культур, культурный – выразимся покультурней – континуитет.