Булгаковские персонажи

У этой серии работ – я имею в виду только объемные изображения персонажей из «Мастера и Маргариты» – длинная, более чем в двадцать лет, предыстория, о которой разговор особый.

Почему именно эти персонажи, а не другие?

Потому что две противостоящие группы – «дьявольская» и «евангельская» – и несут на себе основную смысловую нагрузку. Не стоило загромождать цикл второстепенными персонажами, это мало что добавило бы к общей картине. Из тех же соображений не стал я делать и типчиков вроде Степы Лиходеева или Никанора Босого, этого сорта публикой забиты все номера «Крокодила».

Кроме того, если люди, имевшие дело с Иешуа в последний его день, в романе выписаны подчеркнуто реалистично, если сквозь разухабистость в описании сатанинской шайки постоянно проступает грозная мощь внечеловеческих, вневременных возможностей, то московская шелупонь, все эти фоки и амвросии, даны совсем в другом регистре. У каждого жанра свои законы: если бы я в избранной технике прибег в этих работах к строгой реалистичной манере, боюсь, получилось бы просто скучно. Это сейчас пытаюсь восстановить ход тогдашней мысли, тогда, скорее всего, вела интуиция - я их так видел, они так получались, менее или более гротескными. Изначально же карикатурные по тексту персонажи - рюхины, поплавские, анны ричардовны – обесценили бы, как мне кажется, лишили внутреннего оправдания таких, как Воланд или Понтий Пилат, встань они с ними в один ряд.

Теперь Маргарита и Мастер, те, кто дал роману имя. Я отказался от них сознательно. То есть Мастер поначалу присутствовал, но я исключил его из композиции по той же причине, что не включил Маргариту. Мастер по замыслу был связующим звеном, мостом между дьявольским и божественным. Я сделал его слегка смахивающим на молодого Булгакова, и не несчастным пациентом «дурки», а процветающим обладателем выигрышного билета, готовящимся потрясти мир благою вестью о пятом прокураторе Иудеи…

Он выпадал из контекста. Он, alter ego Булгакова, не мог, как мне казалось, быть, по определению, гротескным. На этом буйном фоне он выглядел пошло и слащаво. Стало ясно, что и с Маргаритой будет не лучше. Ей нельзя быть некрасивой, но и красивой быть нельзя. И чем прекрасней она будет, тем больше будет просто куклой. Странное дело, у Мастера и у Маргариты – в отличие от множества других, второ- и часто третьестепенных, очень четко очерченных персонажей – очень мало внешности. Они, скорее, функции, идеи: он - безвестно сгинувший художник, раздавленный катком, в который сплавлено все общество: застройщик, критики, издатель, государство, она – его невероятная любовь из недосягаемого мира, где нет примуса, где дарят домработницам шелковые чулки и где можно в рабочее время ходить по улице с букетиком мимоз и думать о чем-то совсем далеком от борьбы за хлеб насущный.

Кто знает, быть может, возьмись я снова за эту работу сейчас, по прошествии времени, с высоты, что называется, прожитых лет, отстранясь, видя ошибки, которых не видишь, пока работа делается, нашел бы другие отправные точки, по–другому расставил бы акценты - и вышла бы совсем другая вещь. И, иногда, особенно если наткнешься на чьи-то иллюстрации и видишь, что нет, не мог так выглядеть вот этот – художник книгу, что ли, не читал? – хочется опять вернуться Туда и снова пройти весь этот путь, но кто-то свыше, или опыт, или Тот, кто мною водит, спокойно говорит: - да, это твоя первая любовь, храни ее в душе, но помни, что он и его книга самодостаточны, любой, даже наивеличайший твой интерпретаторский успех им не добавит ровным счетом ничего; любая, даже самая позорная из неудач не бросит на них тени, не суетись. На свете столько дел, которых вовек тебе не переделать...

Если кого-то интересует предыстория, загляните, пожалуйста, в раздел «МАСТЕР И МАРГАРИТА».